Константин Логинов

Практический психологГештальт-терапевтСупервизор

И снова о «профессиональной деформации»

В 1998 г. в № 1 “Психологической газеты” были опубликованы мои размышления о профессиональной деформации, которую можно наблюдать у практических психологов. Тогда я, прежде всего, попытался отделить этот феномен профессиональной деформации от “синдрома сгорания” — другого негативного явления, развивающегося в процессе профессиональной деятельности консультанта, — а также обозначил некоторые наиболее яркие симптомы профессиональной деформации.

Сегодня мне хотелось бы, во-первых, более подробно рассмотреть механизм “деформирующего” воздействия профессии психолога, во-вторых, разделить позитивные и негативные последствия влияния профессиональной деятельности, в-третьих, наметить специфические проявления деформации, присущие специалистам, исповедующим разные психологические направления.

Напомню, что в вышеупомянутой статье феномен профессиональной деформации я определил как проникновение “Я-профессионального” в “Я-человеческое”, имея в виду, что при профессиональной деформации воздействие профессиональных рамок и установок не ограничивается исключительно профессиональной сферой. Можно сказать, что после выхода человека из профессиональной ситуации не происходит его естественного “выправления”, поэтому даже в личной жизни человек продолжает нести на себе “деформирующий отпечаток” своей профессии. Таким образом, термин “профессиональная деформация” — это достаточно удачная метафора, на основе которой можно построить модель, наглядно описывающую механизм деформирующего влияния профессиональной деятельности. Для этого представим некий производственный процесс изготовления какого-либо изделия с помощью прессования.

На входе в этот процесс мы имеем материал определенной формы, который проходит через воздействие пресса и потому теряет свою старую форму (то есть деформируется). На выходе этот материал имеет новую форму, которая соответствует конфигурации пресса. Для того чтобы процесс деформации успешно состоялся, необходима достаточная сила пресса и подходящие свойства материала. В противном случае материал не изменит свою форму (если пресс не достаточно мощный) или через некоторое время он может принять первоначальную форму (если материал слишком упругий). Для того, чтобы этого не случилось в некоторых производственных процессах используются различные способы закрепления полученной формы (например, обжиг при изготовлении керамических изделий).

Казалось бы, какое отношение к профессиональной деформации практического психолога имеет этот непрофессиональный экскурс в процесс прессования?

Дело в том, что все перечисленные выше деформирующие факторы имеют свои аналогии в работе психолога-консультанта:

Свойства материала — это личностные особенности консультанта и его изначальные склонности: психическая подвижность/ригидность, мировоззренческая независимость/податливость, личностная зрелость/незрелость и пр.

Конфигурация пресса — это профессиональные рамки, в которые помещает себя консультант: принципы и установки, профессиональная картина мира, профессиональные навыки, контингент клиентов и их проблематика, должностные обязанности, условия работы и пр.

Сила пресса — это степень воздействия предыдущих факторов, зависящая от таких параметров, как: вера в метод и авторитет учителей, личностная значимость профессиональной деятельности, ощущение ответственности, эмоциональная вовлеченность в профессиональную деятельность, мотивация, ощущение миссии, сила внешнего контроля и пр.

“Обжиг” — это фактор, который способствует закреплению полученной формы, и связан он в основном с получением положительных эмоций: профессиональный успех, благодарность от клиентов, похвала учителей, признание коллег, восхищение окружающих и пр.

В результате, благодаря “успешному” сочетанию вышеупомянутых факторов, мы рискуем получить деформированного консультанта, который с трудом может “расправиться”, то есть восстановить свою изначальную человеческую форму.

Позвольте, а может быть такая деформация является положительным процессом, то есть не де-формацией, а, напротив, о-формлением, приобретением более совершенной формы? Тогда зачем возвращаться к старому?

Ниже представлены некоторые “последствия”, которые мы имеем благодаря воздействию профессиональной деятельности. Часть из них, действительно, можно считать позитивными для нашей личности и вписывающимися в понятие “личностного роста”, однако другую часть, на мой взгляд, надо отнести к негативным последствиям, то есть к тому, что мы называем “профессиональной деформацией”.

Позитивные последствия
(“личностный рост”)

Негативные последствия
(“профессиональная деформация”)

Более глубокое осознавание себя, понимание окружающих людей и происходящих событий. Анализ жизненных ситуаций. Способность к рефлексии. Навыки продуктивного преодоления кризисных и психотравмирующих ситуаций. Коммуникативные навыки. Противостояние чужому влиянию. Саморегуляция. Способность к принятию и эмпатии. Более широкий взгляд на мир, толерантность к “инакомыслящим”. Познавательный интерес. Появление новых форм самореализации.

Проецирование негативной проблематики на себя и на своих близких. Навязчивая диагностика себя и окружающих (“навешивание ярлыков” и интерпретации). Консультирование окружающих. Принятие роли «учителя». Излишний самоконтроль, гиперрефлексия и потеря спонтанности. Idea fixe — «работа над собой». Рационализирование, стереотипизирование и уменьшение чувствительности к живому опыту. Пресыщение общением. Эмоциональная холодность. Цинизм.

Кроме отмеченных выше более или менее универсальных последствий профессиональной деятельности можно попытаться выделить специфические проявления “профессиональной деформации”, наблюдаемые у представителей различных направлений в консультировании (психотерапии). Ниже представлены такого рода собирательные “портреты” (конечно, как всегда, весьма субъективные).

Ортодоксальный психоанализ. Психоаналитики — это, пожалуй, самые серьезные в психотерапии люди, они более других склонны к рефлективному самонаблюдению, интеллектуализированию и рационализации. Они считают себя патриархами, они разговаривают друг с другом на особом языке, активно используют психоаналитическую терминологию, трудно доступную для непосвещенных, ставят свои специфические “диагнозы”. Восприятие окружающего мира и человеческих отношений у психоаналитиков проходит сквозь фильтр специфических для психоанализа метафорических стереотипизаций и категоризаций. В психоаналитической картине мира человека — это социальное животное; вся его жизнь и развитие — это борьба с собой и с социумом, не приемлющим его “инстинктивные импульсы”, среди которых главенствующая роль принадлежит либидо, в примитивно-упрощенных вариантах — сексуальному влечению.

НЛП. Большинство НЛПеров — это оптимисты, одержимые идеями изменения и воздействия. Для НЛПеров характерно навязчивое наблюдение за партнером, то есть за его “реакциями” (движениями глаз, жестами, “предикатами” и пр.). Результатом этого наблюдения становится категоризация партнеров по “модальностям”. Взаимодействие с окружающими осуществляется в русле известных “техник”: “пристройки”, “якорения” и пр. Одновременно для НЛПеров (особенно для начинающих) свойственно ограничение собственной спонтанности вследствие самонаблюдения и навязчивой боязни чужого влияния. В НЛП царит механистический взгляд на человека: человек (партнер или сам НЛПер) — это тонкий механизм, которым можно научиться управлять. Не случайно основными потребителями НЛП стали компьютерщики. Такое “инструмантально-техническое” отношение к себе и своему собеседнику практически исключает глубокую эмоциональную вовлеченность и часто плавно перетекает в цинизм.

Гештальт-терапия. По моему, гештальт-терапевты в основной своей массе похожи на подростков с их особым отношением к свободе и запретам, с их экзальтированностью и легковесностью, категоричностью и негативизмом, а также сектантской потребностью в элитарности. Можно предположить, что гештальт-терапия развивает подросковость и/или возвращает к подростковости тех, кто в свое время не пережил ее в достаточной мере. Для гештальт-терапевтов свойственно упрощенное представление о жизни человека, ограниченное известной моделью “цикла-контакта”. “Нормальный человек” в гештальт-терапии редуцируется до простейшего микроорганизма, задача которого не грузиться размышлениями о прошлом или будущем, а как можно быстрее удовлетворять свои актуальные потребности. Навязчивая потребность “завершать гештальты” у себя и других — одна из ярких отличительных особенностей всех гештальт-терапевтов. Особые отношения складываются у гештальт-терапевтов с понятием ответственности, что, в частности, проявляется в попытках разными способами освободить себя от излишней ответственности за окружающих.

Гуманистическое направление. Одно из проявлений профессиональной деформации у гуманистов — чрезмерное внимание к слушанию другого в ущерб собственному говорению. Практически это означает переход на позицию другого при ослаблении значимости своей собственной позиции. “Недирективная позиция”, “эмпатия” и “принятие” в непрофессиональной жизни оборачиваются чрезмерной мягкостью, уступчивостью, застенчивостью и неспособностью к борьбе за свои права. Боязнь “воздействия” приводит к попустительству и ослаблению способности к решительным изменениям. Вера в “позитивность человеческой природы” обращается наивностью и слабой адаптированностью к реалиям окружающего мира. Еще одна характерная черта гуманистов — навязчивая вербализация и застревание на “разговоре о чувствах” как своих, так и чужих. В личной жизни это проявляется, например, в неуместных и тоскливых “прояснениях отношений”.

Телесноориентированная психотерапия. «Телесников» прежде всего отличает сильный крен в сторону психосоматических интерпретаций. Тезис «тело — зеркало души» абсолютизируется до предела, «на все случаи жизни». В результате мы наблюдаем навязчивую гипердиагностику психосоматического компонента: просто соматических болезней нет, все — «психосоматика». Если что-то заболело (остеохондроз, расстройство желудка, насморк и т.д.) — ищи психологические проблемы, потому что все соматические заболевания — это телесные проекции психических проблем. Часто эта идея реализуется в упрощенных представлениях о телесной локализации эмоций («плечи — это ответственность», «обида — это грудь» и пр.). Что касается поклонников Грофа, то они везде видят одни только «перинатальные матрицы». Такой же крен мы видим и в абсолютизации терапевтического значения телесных техник. Если есть психологическая проблема — ее надо во что бы то ни стало «продышать», «протанцевать» и пр., иначе «застрянет», «будет мучить», «переродится в соматику». Если в работу не было вовлечено тело — это не «настоящая работа», потому что работа с телом — это самая «глубинная работа», все остальное — поверхностный паллиатив. В целом телесных психотерапевтов отличает жизнелюбие, искушенность в телесных удовольствиях, тяготение к телесной коммуникации (лучше много раз потрогать, чем один раз увидеть). Правда, есть впечатление, что характерной особенностью этой телесной коммуникации является ее асексуальность. Думаю, что сексуальная жизнь просто сублимируется в многочисленных телесных упражнениях. (Хотя, возможно, это вовсе не является профессиональной деформацией, а, напротив, личностным ростом!)


Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *